1517-й. Земля Юкатана. Всё, что знал Лапа Ягуара, рассыпалось в прах за считанные часы. Воины враждебного племени ворвались в его селение на рассвете. Пламя пожирало тростниковые кровли, крики смешались с дымом. Многих схватили, сковали. Его самого, оглушённого ударом, потащили прочь от горящих стен.
Теперь он шагал в колонне пленных, ноги вязли в пыли тропы. Их гнали к каменному городу, к пирамидам, где днём и ночью курился священный дым. Он знал, что ждёт его там. Жертвенный нож, холодный обсидиан, и взгляд каменного идола.
Но в груди, под рёбрами, где-то глубже страха, тлела искра. Не ярость даже — тихое, упрямое жжение. Он вспоминал лицо младшего брата, которого не увидел в хаосе. Вспоминал смех сестры, когда она плела сети. Это не могло закончиться здесь, на вершине пирамиды под ликующие крики чужих жрецов.
Страх сжимал горло, ноги дрожали. Но мысль о том, что он больше никогда не увидит своих, была острее любого лезвия. Лапа Ягуара стиснул зубы. Он наблюдал за стражниками, искал в их движениях миг небрежности, просчёт. Каждый шаг вперёд был шагом к алтарю. Значит, назад — к жизни. К ним. Даже если шанс — как луч света в густом лесу. Даже если это последнее, что он сделает.
Он медленно переводил дыхание, готовя тело. Не для молитвы. Для прыжка. Отчаянного, немыслимого. Всё, что ему было дорого, теперь умещалось в одном желании — вырваться. Или умереть, сражаясь, а не склонив голову на камне.
